З июля 5 г.

С № 19 полосы «Новой газеты» (№ 46) смотрит на меня Юлий Ким. «К сожалению, у нас нет опыта общественной борьбы, длительного и грамотного сопротивления» – говорит человек, всю сознательную жизнь проведший в состоянии борьбы и талантливого сопротивления той серости и корысти, что пытаются нами править. Опыт eсть, и у каждого свой – непременная нянька при каждом поступке, движении, помысле. «Не при на рожон, помешкай», «при, не опоздай – больше некому», «не опоздай к концу...» Последнее – о страхе просроченной жизни как ненужно продленного спектакля.

Неволю жизни отлюбя,
не опоздай к концу: сегодня
ты в руки предаешь Господни
трудоспособного себя.

Стихи сочинены на кровле Троицкого скита (соловецкий остров Анзер) по ходу опыта «борьбы и сопротивления» – сопротивленья грубым материалам вроде жести и кирпича, а борьба – куда денешься? – немирного духа и слабеющей плоти идет и длится и сию минуту, и так неясен исход...
Смысл имеет разговор о личном опыте, вынесенном из состояния общественной борьбы. «Где трое соберутся во Имя Мое» – там и общество. В России приходится этой строгости держаться. Где толпа – там что-то совсем другое, противное общности. Толпа кричит: РАСПНИ! И на нашей бытности, дорогой Юлик, скoльких распинали, заушали, изгоняли, доводили до петли... Ты мне как-то звонил, нужна была моя подпись уж не помню, в защиту кого или чего – зато как памятна эта глухая эпоха писем, когда подписант или считал за честь поставить свое имя под каким-нибудь общественным волеизъявлением или ... дрожащей рукой... кляня себя, что не избежал...
И Твоя, если не вру, подпись как-то была мне нужна, и я звонил тебе как человеку надежному и близкому – хоть и не были знакомы. Но Ты пел – и ни одной фальшивой ноты тут не было. И ЗЛОБА ДНЯ была крупной и великодушной. И тут из категории ТАЛАНТА выхода нет. Талант – привилегия говорить правду... и невозможность молчать.
«Идем после передачи по коридору с молоденькой режиссершей, и тут хлопаю себя по лбу – я же про Чечню забыл сказать! «И хорошо, что забыли – облегченно вздыхает режиссерша. – Иначе бы завтра бы я уже здесь не работала».
«И таким повеяло на меня холодком застойных времен», – пишет Ким.

4 июля 5 г.

- Нет, нет, мой прекрасный! Не застойных, не вчерашних – ЗАВТРАШНИХ! Европа нам не поможет, и Всемирная Гласность нам не послужит. Миру мы будем, как и раньше, ЭКЗОТИКОЙ: русский медведь – вон чо делает! Но если раньше у медведя были страшные ракетные когти, то теперь он не так страшен. Остались медвежьи повадки – миру на забаву, а нам, россиянам, на горе. И уповать на страсбургские суды нечего. Порог чувствительности давно стерся, чужой бедой европейцев не всколыхнуть, не удивить. Да и нам как-то неловко уповать на чужое правосудие, не имея своего. Даже стыдно – Ты думал об этом?
Беседа Кима с Владимиром Мозговым в предмете имеет, так или иначе, ИДЕЮ ОППОЗИЦИИ государственному волюнтаризму и беспределу. Речи нет, слава богу, о том, чтобы сделать плюшевого мишку из медведя, у которого тем дурней характер, чем короче когти. За оппозиционным «Яблоком» перспективы Ким не видит, но ощущает «общее, разлитое в воздухе желание чего-то нового, с новой харизмой... Пример – Комитет солдатских матерей как организация, возникшая снизу, отважная и независимая. – Но и на нее пытаются давить, каким-то образам дискредитировать и приручить в конце концов...» Это отвечает Киму его собеседник. Тут я вспоминаю «Внимая ужасам войны»:

... Средь лицемерных наших дел
и всякой пошлости и прозы
Одни я в мире подглядел
Святые, искренние слезы –
То слезы бедных матерей...

И еще вспоминаю:

Перед этим горем гнутся горы

(и, по ходу: ГОРЕНКО, с ударением на первом слоге – девичья фамилия Ахматовой).
Ким и Мозговой здесь говорят о том, чем я БОЛЕЮ и чем живу последние годы. И вот что я имею сказать этим замечательным людям.
Замечательный человек жил в Костроме. Обладал он харизмой не то чтобы новой, но извечной – ПОРЯДОЧНОГО ЧЕЛОВЕКА. Наш с Тобой друг Юрка Ряшенцев говорил про Сергея Дрофенко: Сережка УМЕЕТ МОЛЧАТЬ. Это – на редколлегии «Юности», под Полевым, для которого большинство авторов были МЛАДОЗАСРАНЦЫ.
«ДАВАЙТЕ НЕГРОМКО, ДАВАЙТЕ ВПОЛГОЛОСА» – вынесено в заголовок вашей беседы. У Сережи, умевшего молчать, был друг Игорь Дедков, негромко и внятно 30 костромских и 7 московских последних лет говоривший и писавший то, о чем и ваша сегодняшняя речь.
Когда стали приходить в наши костромские края гробы из Афгана, еще не было Комитета матерей – но уже был русский писатель Игорь Дедков, эти гробы встречавший, описавший эти встречи, переведший на язык правды подлое реченье ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНЫЙ ДОЛГ. Игорь и был, если угодно, таким Комитетом. Таким Комитетом был Андрей Дмитрич, ну да разве только они...
По ТВ «Культура» слушаю собеседников Швыдкова, Архангельского, Ерофеева, Татьяны Толстой. С чувством горьким, но и гордым замечаю: Игорь об этом ужe сказал... Игорь об этом уже думал...
Иногда, припадая к широкой груди могучего родного языка и косо взглядывая на телеумника, говорю ему: – ЧТО ТЫ МНЕ СКАЖЕШЬ, Я ДАВНО УЖ ВЫС... Напрягитесь и доставьте три буквы. И оцените не только язык – но САМОЕ МЫСЛЬ, неглядя опережающую еще не произнесенную речь оппонента.
Что мы нынче мусолим в нашей новой смуте – КУДА ПОПАЛИ! – то давно уж выс... то есть высказал костромской затворник, библиотечный сидень, обозреватель провинциальной культурной жизни, друг историков и архивистов, социолог и ЛЕТОПИСЕЦ, глубокий демократ и, по определению, политик и мыслитель и – никуда не денешься – УЧИТЕЛЬ ЖИЗНИ И.А.Дедков. И настолько нас – меня, во всяком случае, он опередил, что СООБРАЗИВ наши пути в страну чистогана и как бы хлебнув нашего хлёбова, написал в приступе тошноты: НЕ ХОЧУ! Не хочу доживать до вашей победы, господа хорошие. И, К СЧАСТЬЮ, НЕ ДОЖИВУ.
Он не сказал: пойте ваши гимны... Но на это есть Ким.
Ох, правда. Какое торжество серости музыкальной и фальши словесной! Фазиль:

- Невыносима эта фальшь.
Да. Эта фальшь невыносима.

Вот видишь, Фазиль еще жив. И еще, и еще, а дальше – пустыня. Но Ты наивен: ошибка президента – возвращенье гимна СССР. Это не ошибка – это его лирика и программа-максимум. НАС ВЫРАСТИЛ ПУТИН НА ВЕРНОСТЬ НАРОДУ. Тебе остается поправить Михалкова, и кроме Тебя этого сделать некому. Поправишь и поймешь, где и чем кончается гласность.
(Мы были в Карабахе, потом в Ереване. Армянский гимн – все встают. Потом гимн РФ – я встаю, Оскоцкий сидит. Так и высидел, хоть я его поднимал. Потом ему пишу: мне легче было бы сидеть, чем стоять. Мы же ГОСТИ, а хозяева при нашем гимне стоят, м. б. из великодушия...) И вообще, в Грузии, тем боле в Армении Я САМ НЕ СВОЙ... Я еле выполз из Музея Геноцида, я был ТОЖЕ армянин, меня ТОЖЕ резали. Ведь я перевел -ПЕРЕВЫЛ – пере-не знаю что – ЗАРЕЗАННЫХ Рубена Севака и Гевон да Алишана и молю Бога: дай мне силы, дай мне счастья – перевести Чаренца!
Ох, к тому же самому...

ПЕРЕВЕДУ ЯМБОМ ЧЕЧЕНСКОГО ВОЛКА ВОЙ
в стену стучась бетонную повинною головой...

В какой-то легкомысленной среде живу: всерьез не слышат!
Этим начинаю – этим же кончаю:

волчий след сквозь горбатые олонецкие поля –
след прямой и глубокий – рубанули сплеча –
след, подобный удару архангелова меча –
ГЕРБОВЫЙ СЛЕД – так в юности прямо через квартал
через заборы и стены лез и перелетал, -
ночью прямо по курсу выбрав себе звезду...
ВОЙ ЧЕЧЕНСКОГО ВОЛКА ЯМБОМ ПЕРЕВЕДУ.

И никто не бросился позвонить, написать: переведи! А как бы надо! В журнале, в книгах: переведу!.. И глухо отовсюду. Я ЖЕ ВАМ ПРЕДЛАГАЮ...

Постучат в палаты
– отворю добро.
Не хотите злата?
Вот вам серебро...
Ну так что ж вы, соколы?
– БАРИН, КАК НАМ СМЕТЬ? –
И с крыльца высокого

я бросаю медь
(А.Тихомиров)

Нет, не дождетесь, меди не брошу.

8 июля 5 г.

Какая самонадеянность! Где твое золото?
Вчера в 7 утра два автобуса и серебряная легковая тронулись в Буй. Каждый год там поминовенье Юлии Валериановны Жадовской, умершей в первой старости в 1883 году. На два года пережила мужа.
В селе Воскресенском ее могила, новенькая, в сиренях – жаль, отцвели – перед алтарем церкви, уже почти отреставрированной.
Служба уже идет, в селе народу 200 душ.

Пройду своим путем, хоть горестно, но честно,
Любя свою страну, любя родной народ,
И, может быть, к моей могиле неизвестной
Бедняк иль друг со вздохом подойдет;
На то, что скажет он, на то, о чем помыслит,
Я, верно, отзовусь бессмертною душой...

Это как Ильф с Петровым сидели на ступенях Парфенона, и в голову им приходили ВЕЛИКИЕ, НО, К СОЖАЛЕНЬЮ, ОБЩЕИЗВЕСТНЫЕ ИСТИНЫ... Да простит меня Юлия Валериановна, она и сама, верно, непрочь бывала снижать пафос – ради него самого. Потому, когда возле могилы и мне надо было сказать СЛОВA, я сказал:

Напишу ли я роман
или писем чемодан
или мысли ни единой
– слову не предам, –
есть возвышенная сфера:
совершенно все равно
в чем одна душа и мера.
Тот молчит – кому дано.

Очень милы всегда, всегда сердечны эти уездные праздники, которых не портит приблудная официальная обязательность. Нынче она следовала в серебряной машине, хотя роскошный автобус ехал полупустой. Нынче ее представлял зам-нач-деп-культуры, вручавший из собственных рук в дар буйской библиотеке книгу Дедкова «ЭТА ЗЕМЛИ И ЭТО НЕБО». Будто заботами депкультуры вышла книга! Будто рады они и ей и тому, что жил на свете И. Дедков и любил Кострому ТРЕТЬЕГО СОСЛОВЬЯ, откровенно презирая власть ЗАХВАТЧИКОВ. Вручая книгу, зам-нач-деп не сумел правильно произнести ее названье. Этого человека я видел впервые, хотя уж год с лишним был он у меня «Женька Чугунов».
У Бунина Алексей Толстой был Алешкой. У Веры Николаевны муж был Иоанн. Имя переполненное... имя полное... полуимя – кличка. Не всякое время выдержит торжественное ИМЯ – того же ИОАННА. Оно во время ВАНЕК непроизносимо. Римма Казакова, вышедшая из РИМОК, удивилась, когда Твардовский стал величать ее Риммой Федоровной – авансом... Римма, не обидься! Великий человек велик и тем, что укрупняет и возвышает ближних своих. В коридорах и кабинетах власти ОНИ делают обратное.
Да, так почему Женька?
Не поленился и достал из папки Vanitas этот шедевр – ответ департамента, прости господи, культуры – на робкое пожеланье центральной библиотеки провести мой вечер в ее читальном зале, где всегда такие вечера проводились.
«Департамент культуры и туризма администрации области рассмотрел Ваше письмо № 36 от 11.02.2004 г. и по итогам рассмотрения рекомендует довести до сведения А.А.Бугрова и В.Н.Леоновича информацию о целесообразности проведения названного творческого вечера в Литературном музее-филиале ГУК КОИАМЗ «Ипатьевский монастырь», который располагает для проведения подобных мероприятий соответствующим помещением, материальной базой, квалифицированными сотрудниками, удобным для посетителей музея и участников творческих мероприятий графиком работы.
Зам нач. деп. Е.А. Чугунов»
Бугров САНСАНЫЧ, никогда не Сашка, секретарь костромского отделения Союза писателей. ГУК КОИАМЗ, хоть и поддается расшифровке, но звучит как крик дикой птицы, ночного хищника в дебрях Амазонки. ГУК-ГУК-ГУК. – КОИАМЗ!
Одна фраза этого канцелярита включает и лукавое пожелание лучших условий для меня и очевидное вранье о помещении в Литмузее, совершенно не приспособленном для вечеров поэзии: хлопающая дверь открывается прямо на площадь. Зальчик маленький, в раздевалку надо идти сквозь него. Цель той культурной воли, что прячется за спиной Чугунова, – оградить читающую публику, в основном, студентов, от живого слова еще живых, скажем так, ТРУЖЕНИКОВ СЛОВА. (Кострома много в таких делах успела... Чем не тема для диссертации: родная власть в борьбе с родной культурой?)
С призраком за спиной Чугунова, с генератором воли, я очень даже знаком, но речь не об этой даме.
Да и не речь – только СЛОВО. Вот ИХ стиль: подставить мальчика для битья, сделать прямо обратное тому, что этот мальчик напишет. Гнусная вышла бумажонка – но быть Женьке начдепом. Я это понял по серебряной машине, по виду и словам молодого человека.
Но почему не в автобусе? Почему не с народом? И с каким народам! Одна эта бесплотная и милейшая Ирочка Тлиф – кладезь таких знаний, до которых никогда не досягнуть сочинителям подлых бумажонок. (Позвал ее в гости – не поняла...)