20 июня 5 г.

По инерции письма Саакашвили. Две строфы Карло Каладзе (перевод) сваливали меня с ног. Галактион, напротив, поднимал. Поэтика перевода, доступного мне, рассказана Пушкиным в "Еги­петских ночах" и наблюдена им, очевидно, во время импровизаций Мицкевича. Это нечто полетное, связанное с землей как балет. Вахтанг Чабукиани с воздухом связан больше и крепче, чем с пыльными подмостками.
Высшей похвалы удостоился я от Гиички (Маргвелашвили, нашего ДЯДЬКИ), он подарил мне книгу Беллы: "Вацлаву Нижинскому от Анны Павловой". О чем «Анна Павлова» и не подозревала... (Признаться, от себя я этих балетных способностей не ожидал. Белла хвалила стихи:

И вышла ты из мглы веков
Воздушными стопами,
И всею негой лепестков
И тонкими шипами
Сердца как розы обнялись...
Колеблемое пламя,
О, Бытие, ликуй и длись……)

Тут не могу обойтись без Межирова:

В классах свет беспощаден и резок.
Вижу выступы полуколонн.
Еле слышимым звоном подвесок
Трудный воздух насквозь просквожен.
Чем движенье точней и послушней,
Чем воздушней прыжок, тем сильней.
Отдает это дело конюшней
Строевых кобылиц и коней...

Для полноты образа нагрузим кобылиц и коней, да так, что иное животное еле стронет с места тот ВОЗ, где всякому грузу место. Поэтический подвиг Заболоцкого и Пастернака непредставим для моего воображенья.
Правда, был и Лозинский. А до него – Жуковский, Гнедич. Я застал еще Сергея Ивановича Радцига – с кафедры филфака МГУ он ПЕЛ нам, дикарям, "Илиаду"...
Но один из дикарей стал Сергеем Аверинцевым – тот бледный и хилый крючок с классического отделенья. На вечерах поэзии мы сталкивались раза два. Но переводить древнюю поэзию явно было ему противопоказано. Все же он был филолог.
Так о чем, бишь, я?
"Меньше 20 строк в день переводить бессмысленно" (Межиров). 10 поэтов за ночь перевел Евтушенко, чью работоспособность надо вносить в книгу Гинеса.
Дела переводческие Синельников зовет КОММЕРЧЕСКИМИ.
Позволю себе, хоть оно и противное слово, дистанциироваться от этого подхода и смысла. Да и от этого:

как песок уходит в воды,
мы уходим в переводы

(Левитанский)

Недавний скандал: Синельников и Рейн вознамерились переводить Туркмен-баши, с чем как-то связана смерть Татьяны Бек, не пожелавшей участвовать в предприятии.
От Жени Рейна и Миши Синельникова дистанциироваться я не собираюсь. Мне не нравится единодушный порыв брезгливости, хор непорочных, осудивший моих друзей.
Ну и что? Я бы не стал переводить туркменского сатрапа, но это моя личная, черт побери, брезгливость – зачем кричать так громко? И где были ваши крики, когда я ругался по причине позорного малодушия переводчиков, позволивших ЧИСТОГАНУ отменить нац. редакции и проч. и проч.
Перевод кормил и поил стихотворцев – иные позволяли себе фыркать за столом.
Во всяком деле есть то, что зовется ЩЕПЕТИЛЬНОСТЬЮ. Ты бабочка, дорожащая росписью крылышек и хранящая пыльцу. Ты просто хорошо воспитан. Идет, скажем, литературный вечер. Приходит, скажем, Валентин Дмитриевич Берестов, только что глотавший нитроглицерин, извиняется, что пришел во-время... (Тут я вру, В. Д. лишен был ядовитости - извинялся я.) Пришли, сели перед залом. Идет вечер. На полчаса опаздывает Вознесенский, не мысля извиняться. Отговорил свое, отчитал – и вот уж нет его. За кулисами что-то наговорил в ТВ-камеру – исчез. Берестов досиживает до конца, не подавая вида, что ему плохо… КОМИЛЬФО – «как это надлежит делать» – столь ув­лекавшее Толстого, огромный свод правил и приемов в искусстве БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ... Но это искусство, не опираясь на ДАР, отталкивает своей мелочностью, дурным академизмом. И тогда мы говорим: ЧЕРНЬ. О простонародье так говорить не следует. О писательской черни лучше всех сказал Мандельштам в "Четвер­той прозе". Физиологическое отвращенье Поэта так и повисло пеленою над ней: она его оправдывает и вызывает постоянно.

21 июня 5 г.

Не сегодня ли родился Твардовский? 95. 5 лет назад ездили небольшой группой в Смоленск. С Иваном Трифоновичем знакомы мы не были, НО ВСТРЕТИЛИСЬ КАК РОДНЫЕ. Когда он с топориком и заступом поднимал и обихаживал Загорье, я занимался тем же самым в олонецких и костромских краях. Мужик мужика видит издалека. А уж как бы мне хотелось посидеть с ним на одном бревне на солнышке мартовским днем! И была такая четкая мысль, когда проза И. Т. появилась в "Юности" – но мне нужна была Карелия и тот язык, в котором плавал я и резвился как дельфин в море. Как Белла у своей тети Дюни…
А не оправдать ли мне сей миг титул Нижинского?
Ведь я, наглядевшись Беллы вчера по "Культуре", задумал Ей письмо с корыстной вкладкой ксерокса о Дедкове.
Конечно, никаких моих поздравлений с премией, престиж и вес ко­торой утяжеляет главный виновник бесланских смертей: стремитесь дескать, ребята из 4 прозы Мандельштама, пожалте ко мне, будь­те как дома: Иосиф Виссарионович отличал и прикармливал – вот и я, видите, отличаю...

Но вы не смоете...

как там у Лермонтова в ненаписанном ''Маска­раде"? Не споите вы и не напитаете до тупой сытости тех, чей организм склонен к ЗАВОРОТУ КИШОК!
Белонька, к Тебе ничто не липнет и ничто такое не грозит.
Как я рад был видеть Тебя "в порядке" – не в том, который готов усвоить себе наш всеядный язык, но в порядке речи Твоей, души Твоей! Ведь молва шуршит о непорядке, а ЛЮБОВЬ К ТЕБЕ полна страхов за Тебя.
Когда умер Булат, именно ТАК мне было страшно. (Во внимательных, как Ты пишешь, скобках: приявший имя ИОАНН этим одним рисует кончину Богослова, заживо ложащегося в крестокрылый гроб. "Повеле гроб истесать крестообразен". О дальнейших намерениях Поэта не гадаю, но поговорить бы с Тобой... Приезжайте с Борисом, Кострома вам будет рада. У меня дом на краю города, у Берендеевки, где сосны и пруды. Где вы сей­час? Дивья бы – на Севере, в вашем СЕРДОБОЛЬЕ! А если нет и если вдруг: немедленно звоните 35. 34. 60.)
У вас на книжной полке "Рабы свободы" и "Донос на Сократа". Посылаю вам, чтобы встала рядом, книгу "За что?" с чичибабинскими буковками на обложке на фоне ободранного купола соловецкого храма со звездой вместо креста. Издание оплатил Солженицын. Фазиля и Солженицыных озабочиваю Дедковым. И тех немногих людей, кому честь – участвовать в этом чистом деле. Тут це­почка: Дедков – Солженицын – Твардовский.
(К тем скобкам: в день Кончины Богослова родилась крылатая Марина – а? Септемврия 26.)

И снова тихая Пахра,
его последний день рожденья...
Кончается пора цветенья.
Жасмин в окне и дождь с утра.

Тебя в тот день не было, были мы с Костюковским, в реденькой толпе гостей выделялась Родам Амирэдкиби, Твардовский сидел в креслах и с трудом произносил слова. На бодрое "как дела"? отвечал: ПРАХОВЫЕ. У меня защемило сердце, я незаметно ушел, убежал на то поле через перелесок, знаешь? – и наревелся вдоволь. Я ЛЮБИЛ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА. ОН СДЕЛАЛ БОЛЬШЕ ВСЕХ – для нас, быть может, больше, чем даже А. И. Лессинговский теленок бодался с дубом – Гражданин Т. сеял лес. Мне жаловался на цековцев: держат журнал, ни бе ни ме, опоздание на 2 месяца , "Они уже ничего не хотят. Они хотят ПОКУШАТЬ". А я ему читал Шевченко:

... и нэ крычить – я свою пью, а нэ кров людьскую, –

на что он замечал, и не раз: "Глубокомысленный человек".
Да, тогда я убежал, Борис, вернувшись, говорит: когда сели за стол, Т. оглядел всех и по слогам произнес: Г-ДЕ ЛЕ-О-НО-ВИЧ ? НЕ ХО-РО-ШО .
Ты ведь жила на Костюковской даче. В черном дубовом секретэре Б. прятал коньяк – это знал и чуял Т. И мне одному и с Вампиловым вдвоем приходилось подламывать крышку, когда приходил попра­виться Т. С помощью топора отжималась створка. Борис вор­чал: выпил-то коньяк, а вернул-то водку!
Любил петь... Ты пишешь, КАК пел вот это: «ожил я ВОЛЮ ПОЧУЯ»… Нет, у нас не получалось, чтоб он пел – страшно жаль. Ведь я любитель, и знаю песни, каких давно никто не поет. Приезжайте в Кострому!

22 июня 5 г.

Сегодня буду дамам Костромского архива что-то говорить про 22 июня 41...........
Но еще о Твардовском. Все спрашивал, как живу, как с деньгами. "Возьмите... в долг, не откажите" – ему нравилось так говорить. Кажется, в стихах о печнике (?) что-то подобное тот говорил.
– Чем заняты, Вольдемар? – Перевожу Отара Челидзе. – Не зазорно...
Отар перевел "Теркина". Я – отарову огромную поэму. Об этом писал Дедков в "Сев. правде". А знаешь ли Ты, что в Костроме есть улица Стопани? И ладная такая, проспект.
В те дни, когда Твардовского ССАЖИВАЛИ:
– Прислали человека в черной машине. Передает мне пакет: там какая-то мзда, синекура. Скажите ИМ, говорю, что я покамест поэт не запрещенный, а бездельников на высоких окладах и так достаточно.
– Это ведь ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ИДИОТИЗМ, Александр Трифонович! Своя – своих...
ТУТ ОН ЗА НИХ НЕ ЗАСТУПАЛСЯ.
– Прислали новую редколлегию. Каких-то незнакомых – нет, их не приму. Валерия Косолапова знаю – его приму. Разговор был из 4 фраз: – Сколько получает редактор "Н. мира"? – Столько-то. А сколько получал директор Гослита? – Столько-то. На том расстались.
Мне показалось, что в эти горькие дни Т. был собран и просветлен – ВОЛЮ ПОЧУЯ... И был бы, наверно, совсем хорош, если б его и запретили к тому ж.
Потом он слег, года два я не видел его, а когда в тот день рождения увидел уже почти незнакомое лицо, лицо уже как бы МАТЕРИ, уже прозрачное, уже ни кровинки в нем, а привык видеть лицо багровое, одутловатое, – этот СДВИГ оказался невыносим. ТОТ Т. – хозяин жизни, госу­дарственник, чья палка слышна была в коридорах ЦК, – ЭТОТ был мученик. Это вытянувшееся лицо стало уже ЛИКОМ...

Какой указ, какая стать
Народу гибнуть в месте диком?
Перед лицом же, перед ЛИКОМ
ЗАМУЧЕННЫХ – не устоять –
я убежал…

Как теперь ЕМУ это объяснить? Никак. Вот и пишу Тебе: Ты все та же сострадалица своего народа, что и была, наверно, с юных лет. Когда говорят: Белла, она ПЕВЧАЯ... и затрудняются в существительном, я вспоминаю призвук у голоса, РАВНОГО ДУШЕ. Наш Гия:
– Когда я вижу Феликса Чуева, я слышу в воздухе свист беллиной туфли!
Сколько раз Гия встречал Ф.Ч. , столько раз становился в торжественную позу и после этой фразы, кабы мог, перешел бы на свист! (Для несведущих: Чуев в кахетинском застолье поднял бокал «за великого Сталина» – Белла запустила в него туфлей. Вышел переполох, Куняев еле унес Б. на руках... Так?)