4 июня 5 г.

Костромская баня стоила 22 р. Теперь 30. Поздравляю кассиршу: богатеете! Той не до юмора – огрызнулась. Спрашиваю банщика: сколько платят? – 960 р.
Комнатный поэт Кушнер премирован Газпромом: 50 тыс. долл. И это – при живом Горбовском. Вспоминаю звонок Беллы: – Ваодичь, приходите! А то ко мне Кушнер и Рейн! (интонация: спасайте!) Такие премии раздавать и получать в нищей России неприлично.
Когда мне грозила Госпремия, я застраховался: напечатал в Кн. обозрении, что пущу деньги на издание книг подобных «ЗА ЧТО?» (ее оплатил Солженицын), и дурно пахнущие кремлевские тысячи сразу заблагоухают.
«Выглядело бы это так: непожатая рука президента (Ельцина) повисла и опадает, пока в микрофон, забитый сладкими слюнями верноподданности, я поздравляю власть с долгожданным почином покаяния: она убивала лучших – талантливейших – теперь начинает воскрешать. С особенным удовольствием я приветствовал бы Президента – офицера ГБ, испросив у наго дозволение работать в недоступных архивах.

Когда ты меня приглашаешь в salon elegant ,
то я вспоминаю, что я костромской хулиган...»

(Тут два президента, потому что книга "Хозяин и гость" выдвигалась на премию дважды. Цитата из послесловия ко II изданию книги).

Нынче в Белорукове я уже не застану Николая Добрякова.
Выйдя на пенсию, мужик ЗАЛЕГ. Хорошие руки, хорошая голова, язык подвешен – а Коля ничего делать не хочет. Последнее время перестал избу топить, спал в ватнике, не топил и баню. Что было причиной такой обломовщины? Кому объявил этот человек лежачую забастовку? Если бы соседка Ольга Трушнева не носила ему, здоровому живому трупу, хлеб, он, боюсь, так бы и угас – а сам не пошел бы в магазин. Кому назло?
Теперь дом Николая покупают наши друзья – гуськина подруга Кася с мужем. (Гуся – семейное имя моей дочери Ольги.) Теперь в деревне 4 дома наших друзей и один наш.
Лет 5 назад умерла Анна Бойцова. Это ее слова, как копала картошку, передарил я другой бабке, карельской, диктовавшей мне ПИСЕМУШКО.

Сынушко бажоной, заклюценной ты мой
одна беда мне с твое тюрьмой
Как пошли дожди, картошка не копана,
а сыны ушли дак не прикованы
Мне высокодавленье такой степени
ин до звёздоцёк до края потемени
Всю шатат меня ровно пьяную
на коленках в борозды тут и плаваю
Изустала да и пала ДА ЗАПЕЛА Я
ВО ВСЮ ГОЛОВУ, ДУРА УГОРЕЛАЯ
Говорить-то пут разуциласа,
до того сей год с картошкой добиласа.

Вот когда мы запеваем.
Без присмотра погибли ульи бабки Анны, заросла та певчая борозда. «С дровами бьёмсы, с детками бьёмсы, с сенокосом бьёмсы, с болезнями бьёмсы...» Это моя бабка Лиза, диктовавшая писемушко. – Постой, Лизавета Ивановна, не так быстро.
– А ты не слушай меня, знай пиши!
Таковое-то доверие мне оказано. Как забудешь?
Ольга Александровна Трушнева, маленькая чувашечка, трудилась на ПОДСОЧКЕ – обегaла свою тысячу стволов, окоряла каждый, мужик нарезал желобки, стреловидно оперявшие главный желоб. В железную вороночку без дырки стекала СЕРКА, а когда густела и не шла, всю эту графику протравливали кислотой, обрекая сосну на скорую гибель. Подсоченный бор подсыхал, покидали его птицы, покидало зверье, нежилая тишина обещала беду: вырубку, пожар.
Бабка Ольга еще БЬЕТСЯ: с огородом, с козлушками, с дровами, с непутевым сыном. Дочки нет: повесилась в Костроме, доказала таким вот образом, что напрасно обвиняли ее в краже... Ольга – наш КОМЕНДАНТ: за всем приглядит, всем поможет. Зимой сторожит наши пустые дома... Того гляди прибьют старуху парфеньевские воры... свят, свят! Один раз уж покушались.
Всем памятны колбасные эшелоны. Из Москвы нельзя было посылать никаких продуктов. Потом уж не стали брать и бандерольки – с конфетами, с лекарствами.
Из нищей деревни Ольга пишет нам в Москву: НЕ ПОСЛАТЬ ЛИ ЧЕГО? Как забудешь?
Из злобы дня рождается доброта. Как обобщение не годится, но как частный случай, как антитеза пресловутой злобе...
В дневниках Дедкова такое место: два инстинкта у человека: СПАСАТЬСЯ и СПАСАТЬ. Второй сильнее, пишет Игорь, примеряя на себя то и другое.

Я загадал на тебя. Вот что сказал мне Исайя:
или спасешься – спасая, или погибнешь – губя.

Это повыше обиходности, когда сплошь и рядом спасаются губя.
«ДОБРОТА ДНЯ» – назвал Слуцкий книжку стихов. Похоронил Борис Абрамович свою жену, от горя (и не только) медленно сходил с ума, и в это время, в светлые дни, писал, писал, писал – ДОБРОТА сходила к нему с тех высот, где она обитает в своей поэтической форме.
В вохомской деревне Осанихе умерла девочка 14 лет. Была надежда, что все обойдется, и я говорил своей няньке, спасавшей меня и в ы ходившей после того, как инвалидом пришел из армии: – Вшили Валюшке телячий клапан, он крепкий. – А как же теленочек?
В Костроме улица Подлипаева спускается к Волге. Перед спуском поворот в Пастуховскую и тут же невеликим четвериком поднимается пожарная каланча. Перед ней пустое место, где видится мне постаментик и на нем собака. Экскурсовод рассказывает легенду про пожарного пса Бобку, как тот вытаскивал из огня детей. На вопрос, а как же сам не сгорел, ведь шерсть, разные экскурсоводы отвечают по-разному. То ли уж не было шерсти, то ли обливали Бобку водой. Стоя перед памятником, человек сумеет подумать о многом.
А зачем ЧИЖИК присел так беззащитно возле стенки моста в Питере. Одного чижика украли – глядишь, другой сел на то же место... Скажу так: веточка Экзюпери прививается к нашей древесине долго, болезненно. А вот няньке моей, моей Нюсе, Анне Илиничне Луневой – царство небесное! – прививать ничего было не надо.
— А как же теленочек?
Ни Бобки, ни Чижика в Костроме нема. Зато со своего жеребца в Москве на б. Советской площади слез Юрий Долгорукий и на Советской же площади у нас уселся на княжеский престол и десницу простер. А по ходу своему богатырскому сломал чугунную ограду и несколько деревьев сквера. Спасают положенье детишки, которые карабкаясь залезают на колени, виснут на деснице князя, основавшего Кострому, если верить Костомарову, а не молве, твердящей, что посад он для начала сжег. До основанья и затем. И затем.

Я б им княжество управил, я б казны им поубавил,
пожил бы я всласть: ведь на то и власть!

6 июня 5 г.

Александр Сергеевич, с Днем рожденья!
Младенцем, опоминаясь к жизни, был я разбужен бабушкиной песенкой Бурямглою небокроет . И хорошо бы кому спеть НА ХOЛМАХ ГРУЗИИ – уже над бесчувственным телом, пока душа еще слышит. Люся, споешь?
Людмила Грибова со своим театриком ТРЕХ МУЗ у меня в гостях. Завтра – к Бурлуцким: есть такая семья... фермеров? Бедная Россия, нет у нас русского понятия для честного работника на земле, обладающего крепким научным знанием, ЧТО и КАК делает он на своих сотках. Нет такого слова, исторически не родилось.
О Бурлуцких – отдельная повесть, а пока лишь то, что после скитаний и работ в разных местах от Домбая до о. Врангеля остановились они на месте бывшей усадьбы Пушкиных по линии Ганнибалов.
Каждый июнь у Бурлуцких гости – праздник для всех от мала до велика. На месте усадьбы – остатки фундамента, щебенка.
Но живы 200-летние липы, серебристый тополь, который и постарше, и жив кедр, на радость василевским мальчишкам. Василево – поселочек при совхозе, медленно умирающем в новых условиях. А рядом это самое Давыдково, где была усадьба и была деревня...
Какой разор в стране!
Самое печальное – привычка к плохому: к разору, грязи, неволе. Я-то помню Волгу еще рекой – с бурунами у стрежневых плотов, с ледоходами. Чья память началась с 57 года (затопление поймы), те уж не могут помнить этой воли.

8 июня 5 г.

Простодушный карельский комар шумно садится на тебя где местечко потеплее и принимается за дело. Ты его либо шлепнешь, либо сгонишь, либо дашь спокойно напиться крови. Отрывается он с благодарным и сытым гуденьем.
На три таких психологических особенности, делится, собственно род людской.
У незабвенного Олега Васильевича Волкова в каком–то рассказе мальчишка подстрелил воробья. – Зачем? – А чтоб не жил. Аргумент одинаковой силы с противоположным: – А чтоб жил.
Утро началось с Берендеевского пруда. Выкупался и прикидывал, как освободить сток в эти бездарные трубы водоотвода. Мы ж не Голландия, не Швейцария, наши водоемы загажены. Загажены родники и овраги. Нынче особенно это видно: пластики и поролоны не гниют.
Пластиковый айсберг посреди пруда. Ничтожная подводная часть. Каждый ветерок играет им.
В трубу затолкана елка ветками вверх, и туда насаживается все, что плавает. Вот и пробка, и пошла вода прибывать...
Как сняли гипс, так залезал в коллектор под дамбой: нужно отпиливать по куску этой жердины, тогда и пробьет, и хлынет. Лучшее из чувств: радость, когда даешь чему–то свободу.

В чужбине свято наблюдаю
Родной обычай старины:
На волю птичку выпускаю
При светлом празднике весны.
Я стал доступен утешенью:
За что на Бога мне роптать,
КОГДА ХОТЬ ОДНОМУ ТВОРЕНЬЮ
Я МОГ СВОБОДУ ДАРОВАТЬ?

А до Пушкина было и так сказано: АЩЕ БЛАГАЯ ПРИЯХОМ – ЗЛЫХ ЛИ НЕ СТЕРПИМ?
Доживу ли до демонтажа Чебоксарской дамбы?
Вчерашний праздник удался. Чистая радость – Бурлуцкие, хороши мои гости, особенно Люся. Особенно когда дошлось до цыганщины (вспоминаю маму, ее пленный дух, рвущийся на волю). В сущности, мало людей с хорошим слухом. Слушать их – как следить ласточкин полет или полет дельфина (по–другому не скажешь). Все прихоти той радости, что зовется МЕЛОДИЕЙ. Куда прячет мелодию Шнитке? Или у него все ПО ПОВОДУ его затаенной мелодии?
В какие долги влезли Бурлуцкие, чтоб накрыть такой стол?
Персон на 60, и всего в изобилии. И КАК ВЫ БЕЗ УСИЛИЯ. Только когда я стал показывать Вике свое произведение – печь на два этажа – на втором этаже обнаружена была лежавшая пластом Света, Сашина сноха.
Столы буквой Ш. И не было привкуса, что вот, мол, покончили с ДУХОВНЫМ, теперь пожрем. Саша Глезер, всемирно известный арт-менеджер, издатель «Стрельца», вручал мне пригл. билет, где была сноска: ФУРШЕТ ГАРАНТИРОВАН. То, что значилось выше, гарантировано, стал-быть, не было.
У Вики не лицо – личико. Материнство, в котором так много детского. Это свойственно чистым людям (кн. Мышкин – старшей Епанчиной). Художники это детское поселяют в лике Мадонны, склоненном к Младенцу. Младенец же глядит – ракалья, как ругается Белинский – взрослым взором, часто злобным, совсем не Иисусовым. Микеланджело простер мертвого Христа на молодых коленях Богоматери – Он старше Ея. Какая смелость!
Люся – человек с крыльями. Тоска моей жизни. You need a flame of a woman – not the little gray moths . – Вам нужно (потребно) ПЛАМЯ ЖЕНЩИНЫ – не эта маленькая серая моль (мн. число). Это говорит Мартину Идену его чахоточный друг Бриссенден. В сущности, эта малость и серость убили М.
Это ПЛАМЯ снова нас посетит. Кто побывал в мире Бурлуцких, вернется к ним не раз – подышать. Вот люди, рожденные и воспитанные ОТДАВАТЬ. И потому у них все и всегда будет. Я же буду гордиться ЧЛЕНСТВОМ в их семье. В НАШЕЙ то есть. Жесткое христианство: оставь родную по крови (семью, мать) – войди в родную по духу... Немало бед я принял, усвоив это в отрочестве. Теперь оставил это как мета–фору. Немало бед доставил матери...

9 июня 5 г.

Зацвел шиповник. После ночного дождя все дышит, особенно береза. Цветет сосна. Свежесть во всем, даже несколько печально перед стабильностью июля. Только июль и не люблю. Люблю самую раннюю весну, предчувствую ее в январе.
Зависли дневники бедного моего Мити Голубкова, замечательно писавшего о природе.

Ряд волшебных изменений милого лица –

вот с этим чувством. Гораздо бледнее дневники митиного знаменитого друга Юрия Казакова. А зависли дневники потому, что в густом лесу, именуемом Москвой, потерялась митина дочка Марина. Она мне давала, а я публиковал митины записи – в «Литературке», в «Юности».
Была, должно быть, шекспировская непогодная ночь, когда какие-то человекообразные с фонарями и лопатами отыскали на Ваганькове фамильную оградку Голубковых и выкопали прах отца и матери и свежие еще останки моего друга.
Он застрелился 6 ноября 72, роковой день Бунина, его кумира. Так кончилась "МИТИНА ЛЮБОВЬ" в рассказе Ивана Алексеевича и в недолгой – 42 года – митиной жизни. В этом часть и моей вины. После тяжелейшего – жарa, пожары – лета Митя собирался приехать ко мне в Николу, ждал моего письма, а я 3АБЫЛ ему написать.
А еще угораздило меня посвятить ему и напечатать вот что:

Вкус художественный развивая
знайте, что художественный вкус
есть необходимо роковая
категория или искус.
Хорошо воспитан, образован,
Волю он берет и тот же час
наше дело повторяет словом,
совершенства требуя от нас.
И уже тебя – твое созданье
не на шутку пересоздает:
все его святые предписанья
сбудутся в урочный час и год.
Исповедник веры идеальной,
ТАК живи. Не отврати лица
от неоспоримой музыкально
той каденции, того конца...

А ещё была женщина (без мягкого знака), которую я в поздний час должен был провожать, но попросил Митю это сделать. А тот возьми и влюбись в нее, слывшую «роковой». Не знаю, насколько уж была она роковая, но стервой была определенно: когда услышала, что Митя застрелился, сказала: – Молодец.
Но и сама нажила недолго.
А вдова митина Аракси (армянка) говорит: его погубил Боратынский. И в этом какая-то правда. Под бременем «таинственных скорбей» смерть виделась Поэту «миротворной бездной».
«НЕДУГ БЫТИЯ», роман о Боратынском, издавался дважды. Ивана Киреевского Митя писал с меня (диссертант, насторожись!), я же подарил ему и концовку: Б. УМЕР ОТ ВООБРАЖЕНЬЯ – диагноз врача-итальянца. Читал Мите по телефону о Б–ом:

... и все ж, себя измучив,
не ступит он за край,
где обитает Тютчев...
Не надо, не ступай!
Ты – ЗДЕСЬ, ты утешенье
тому, кто ТАМ бывал.
Тебя ВООБРАЖЕНЬЕ
УБИЛО НАПОВАЛ...

Одна из лучших смертей: разволновался нездоровьем жены, и сердце не выдержало. Прекрасная смерть.
Рассказывать, как Митя стучал кулаком по столу Лесючевского в его кабинете директора «Сов. писателя», отстаивая мою книгу, как ушел с работы, успев вместе с Виктором Фогельсоном отредактировать лучшие книги лучших поэтов в 60-е годы (каждая редактура есть душевная связь и чуть ли не драма автора и редактора) – значит плести паутину, куда сам и угодишь. Скажу только, что эти многие и лучшие – многим и лучшим обязаны Мите. А уж как обязано читающее население этим книгам все же лучшего в те годы Издательства и говорить нечего. В годы тупого атеизма прибежищем Бога была Поэзия.
Смешной момент: строчку ВО ВСЕ КОНЦЫ ДОРОГА ДАЛЕКА Игорь Дедков выносит на обложку своей первой книги. Об этой же строчке отзывается Митя: – Редкий для тебя пример словоблудия.
Мите:

Ты был... Ты рыцарь был.
Был отроком – За 40.
Твой самый чистый пыл
тебя томил как порох.
Твой декабрист–старик
как старчище былинный
срывается на крик
на площади пустынной,
где конного царя
с прибавкой пьедестала
ФИГУРА КОБЗАРЯ
УЖЕ ПЕРЕРАСТАЛА...

И старичок умрет
от счастья речи вольной,
и тело приберет
квартальный сердобольный...

Для беспризорных тел
есть под Загорском яма.
Ты ЭТОГО хотел
так долго и упрямо?
Единственный исход,
к несчастию, не выход.
Прости, мой Донкихот,
ты сделал ложный выпад.

10 июня 5 г.

Застрелиться сорока двух лет. Митя был горяч, однажды вместо того чтоб возразить жене, грохнул oб пол вазу. Я поймал себя на подобном: когда Раиса покривилась от моего намерения приютить старика Клейна (немецкий плен, русские лагеря, стихи, проза) я расшиб вдребезги мой приемничек – друга моих уединений, как тепло говаривали когда-то. Друг человечества... Подруга дней моих... Куда это ушло? Ушедший СЛОВАРЬ переполнен лаской. Деревни: Федиково, Федюнино – какая честь милым людям! Кто они? Неизвестно – но просторно всяким догадкам.
Однажды Казаков позвонил Мите: – Завтра в «Правде» увидите мою фамилию в черной рамке. Митя всполошился, всполошил друзей, искали Казакова, не нашли, после бессонной ночи искали весь день – к вечеру нашли засранца за столиком в «Праге». К. не из тех людей, которые идя по тропинке, боятся наступить на муравья…
У Вики привычка: начиная говорить закатывает глазки. Но это грубо сказано. На самом деле это взгляд ГОРE – к небу и ангелам. К их чину она и принадлежит. Начинаю по ней скучать.
Трогательно любит Чичибабина, знает by heart , поет.
Почему, ответьте мне, нахватали мы английских речений, то деловых, то пошлых – и не усваиваем таких как by heart ?
Это ж несравнимо лучше чем НАИЗУСТЬ.
Мы стали грубы и покорны... Но лучше целиком:

Иные пути и начала
Ушли мы искать в города
И наша земля одичала
Без нашей любви и труда.
Мы быстро утратили корни
И песен веселый запас
Мы стали грубы и покорны
И радость покинула нас
(Дудин)

Груб и покорен холоп. Холопское покорство и хамская грубость. И э то НАСАЖДАЕТСЯ масскультурой на девственную почву малочитающего юного поколенья. И тут, кажется, мы впереди планеты всей. Моя ученица Наташка (11 класс): – Звоню из уборной: расскажите про Собакевича!
Как будет жить БЕЗЛИТЕРАТУРНОЕ поколенье? Чем заменит великий духовный опыт, оставленный нам нашими писателями? Наташка Гаврилова знакома ли с Наташей Ростовой? Той, которая невесть откуда переняла НАРОДНОЕ русской пляски, которая выкидывает домашний скарб с телеги, чтобы уложить раненых ... Князь Андрей лежал как раз во флигеле, откуда только что МИХАЛКОВЫ выкинули редакцию «Дружбы народов». Сквер перед ним, как и сквер возле памятника Льву Николаевичу, частично замостили – для фигурного разбега официантов к столикам пирующих. Фазиль, опиши! Как ты описал ПОЛЕТ НА КОЛЕНЯХ. Ты-то помнишь Митю. И вдруг бы его воскресили, и увидал бы он эту обжорку, эти пиры перед чумой... Опять бы застрелился.

12 июня 5 г.

60 лет Наталье Николаевне Сусловой, Наташе, Большой медведице. 11 июня. 11 пионов сегодня распустились и благоухают, будто я вчера их разглядел в букете бутонов.
Большой стол в Технологическом, званы лишь студенты и выпускники ее, да мы с Ниной Федоровной Басовой. Никого из начальства.
Первый тост Н. – за родителей и за учителей, без которых – и т. д. Говорила о каждом. Наташин отец – ректор Техн. и-та, его барельеф перед входом.
Вот он, вот Наташа, вот Нина Федоровна – в сущности подвижники. Лия Платоновна, умершая у себя в Пудоже – Святая Подвижница. Меня окружает оборона таких людей... Что я чувствую?

В ущелье в яме долговой
лежу с разбитой головой.

Не рассчитаться мне ни с ними, ни с Тем, Кто поручил мне Слово. Чувствую себя нищим.
А третьего дня зван был к С. И. Маковею (шотландское мак !), где приятные слова говорили прекрасному старику Сергею Сергеевичу Румянцеву. Человек благородный, образ жизни его, насколько знаю, совершенно совпадает с его внешностью, но в картинах много «общего выраженья». Пейзажи эти я уже видел много, много раз. Но две вещи остались и стоят перед глазами: «Грачи» и «Подсолнухи». Грачи бурно слетают большой стаей с берез. Подсолнух один вылущен наполовину и как-то тонет глаз там, где вылущено, и как бы плачут остатки когда-то солнечно ярких лепестков. Другой подсолнух незрелый, и зрелым ему не быть.
Читал Румянцеву стихи о художниках. У Наташи читал всякое грузинское – у нас общая любовь к этой стране. Для Наташи я КЛАССИК.
Всегда мне хорошо с Ниной Федоровной. Да и кстати: все мы – с Пастуховской улицы! Помню ее утопающую в горячей пыли, гонятся коровы, пахнет молоком, время от времени какая-нибудь останавливается у своих ворот, рогом пробует их, идет к себе. За стадом устало ступает пастух, с плеча свисает на грудь кнутовище с кольцом, от него тянется на полулицы кнут с похлопцом.
Кнут – орудие зловещее, со зловещей историей. Даже и пастуший кнут у злого пастуха клок шкуры у коровы вырвет.
(Закон должен работать как кнут – быть избирательной острасткой, наказание – неподкупным и неотклонимым, если уж преступление совершено. Но таких законов на Руси, кажется, не было. Наказуемы добрые дела, злодеи – в чести.)
Помнить не могу, но сообразить надо бы: многодетная семья Боголюбских – сад, огороды, скотина, все при деле, у каждого смекалка, каждому «наряд» от матери, каждый отчитайся, а за лень – и «с руки разделка». За столом детей 11 – одиннадцать – голов. За столом – известный ритуал обеда или ужина, нарушитель изгоняем за дверь. Голодного и зареванного покормят потом.
Фельдшерская семья, в общем, кормила себя сама. Мама с 6 лет пела в хоре в Воскресенье-н-–Дебре, потом и солировала. Получала ПЯТАЧОК: за работу.

Праздность вольная, подруга размышленья –

это у Пушкина. У нас праздность – подруга преступленья и всяческих бед. Одиннадцать Боголюбских — 7 родных, 4 двоюродных – получили все высшее образование, ни один не стал вором (вор – понятие широкое).

Вы, нынешние, нут-ко! –

так и слышу насмешку старика Фамусова, чей образ не худо бы переосмыслить, переиграть. Восхищенье «мудростью» шута горохового Максима Петровича – так просто превратить в насмешку. Где Игорь Ильинский? Ведь сумели же мы здраво посмотреть на Греча, на Шишкова, мы, так долго болевшие манией разрушения, всего «старого». Но деревянный дом ДЫШИТ, и жить в нем здорoво, а в панельном и в клетке арматуры жить не надо.

13 июня 5 г.

У жизни, повсеместно сущей,
одна–единая душа.
Остановись, ПРЯМОИДУЩИЙ:
не наступи на мураша.

Мне это легко: ковыляю и гляжу под ноги. Нога еще пухлая и температурит.
В газетке ДНК от 8 мая мое интервью с Верой Арямновой. Его не так стыдно, как пошлого и глупого произведения в соавторстве с В. Сбитневым. За тщеславие надо платить: выходишь дураком когда тебя перевирают. И эту чушь С. не принес мне вычитать, о чем я просил.
Все это время я в заботе о 3 книге Дедкова. Написал десятка два писем, в каждом угадывая ТОН, в каждом – интерес адресата к делу. Некий протеизм, заставивший меня вспомнить мое переводчество.
Вдова Вит. Семина, пишет Дедков, принесла ему письма мужа: сколько писем, столько и семиных. И все же ствол единый. Лицо – одно.

15 июня 5 г.

«Леонович лежит со сломанной ногой и пишет письмо грузинскому президенту».
Батоно Миха!
Грузия – страна Поэзии. В мире две таких страны, вторая – Исландия. Грузинский Президент – поэт поневоле или по счастью. Иначе Народ и его Президент друг друга не поймут.
Русские саперные лопатки 89 года рассекли мое время, когда я приезжал в Грузию, жил, ходил в горы, сочинял свои фантазии не умея переводить, не умея, однако, и удержаться, чтоб этого не делать.
Виновницей и Причиной была женщина – она жила в Тбилиси.
Причиной другого рода была историческая русская Вина перед всеми, кажется, народами в границах СССР. В 69 году я и прилетел в Грузию как виновник. Во искупление русских грехов я и трудился, и первое, что сделал – была «Литературная богема старого Тбилиси» (поэтическая часть).
Напираю на русскую принадлежность грехов и глупостей наших, ибо в новом паспорте не значится моя русская национальность, и это неспроста. Будто я ни за что уж не отвечаю...
Моя грузинская книга 86 года называется «Время твое». Твое, Грузия, твое, Женщина. И оно еще длится. Когда упразднились нац. редакции московских издательств, исчезли советы по нац. литературам, я счел это малодушием и предательством и печатно ругался непечатными словами в лит. прессе. Обрыв духовных связей был сродни тем лопаткам. Мало кто это понимал. Понимал Саша Эбаноидзе, редактор «Др. народов» – чувствуя, себя капитаном тонущего корабля. Я был и остаюсь в его экипаже. А когда случались круглые столы – русско-грузинские, русско-украинские – я бывал, или мне это казалось, более грузином и более украинцем, чем мои собеседники.
Поэтому, если вдруг окажусь я в Тбилиси и постучусь к Отару Чиладзе, он не прогонит меня с порога... Иного и прогонит.
А если заговорим о Пушкине, не обойдем «Арзрум» и «Бородинскую годовщину» – все по той же горькой Причине. И тогда уж не миновать разговора о Шевченко, о Мицкевиче...
Моим «дядькой» в грузинских делах был Межиров. Он знакомил меня с тогдашними генералами-от-поэзии, которых переводил, да не обидятся Ираклий и Григол за титул, который не мешает грузинскому поэту быть поэтом. (Плачевный случай с Николаем Тихоновым: чиновник быть поэтом перестал.)
Спрашиваю груз. посла Зураба Абашидзе: – Помните меня? Вам было лет 10, был стол, несравненное хаши Вашей матушки, мои стихи в Священной Тишине застолья. По-другому сказать нельзя. В Исландии не был, но в Грузии, когда звучали стихи, наступала Священная Тишина. Видите, говорю ему, как полезно отроку слушать стихи: вырос человек до Посла своей державы! Пошлите, батоно посол, меня в Грузию!
Но не он, а Игорь Иртеньев звонит в Кострому: поедешь в Грузию:? – Не поеду – полечу на крыльях! А каково посольство? – Игорь причисляет с десяток добрых имен, ни одно не претит, но и нет ни одного, причастного тому Делу, которым я был занят. Так что – еду... Но выясняется, что заграничного паспорта нет у меня, и, стало быть, поездка невозможна. И тут я думаю: а если прах мой попрошу я друзей отвезти в Манглиси и зарыть на берегу Алгетки – что, тогда и урну мою в Грузию не пустят? Ах, Мишико, какая жалкая мелкость – эти запреты по сравнению с годами жизни, отданными Великому Чувству Причастия одного народа – к святыне другого!
Поэт – вне закона, поэт АУТЛО в любой стране. Как «врачи-без-границ» он слишком озабочен вещами Крупными – покаянными, искупительными, спасительными, врачующими. Власть дает поэту особый вид на жительство, обусловленный непререкаемой презумпцией всего перечисленного. Когда-нибудь, где-нибудь будет властитель с душой поэта??
Был в Грузии Давид Строитель, царь из самых справедливых, закончивший жизнь актом Покаяния и завещанием положить прах его под порогом Гелати, дабы каждый наступил... Где и какой злодей каялся так? Давидовы «Сагалобели» я хотел бы перевести всем сердцем моим и слезами. Обещали мне помочь – не помогли мои озабоченные друзья. Не поможете ли?
Поздней бы осенью, с мандатом, мне бы эксклюзивно выданным, приехал бы я к друзьям и к могилам их. Успел бы...
Не посетуйте на «Мишико». Это – из того лучшего измеренья, в какое мы попадаем, оставляя рутину и опоминаясь к жизни души. У этой жизни – свой язык. На нем и пишу Вам.

Шени Ладо – Ваш Владимир Леонович

16 июня 5 г. Кострома 7, Еленинская 163 – 40